ПЕРВАЯ ИСПОВЕДЬ

     Я любил ходить в церковь с бабушкой. Мне нравилось зажигать и ставить свечи, слушать,  как поют «Господи помилуй» и «Подай, Господи». Если смотреть долго-долго на дрожащие огоньки и не моргать,  то кажется, что вокруг нет никого, только я и этот свет, и лица святых со всех сторон.  Я крестился, кланялся вместе со всеми, и тихонечко подпевал.  Когда я кланялся, то искоса взглядывал на ребят, таких же как я. Были ребята и постарше меня, и совсем малыши.  И никто не смеялся и не баловался. Народ стоял тихо и все нам, детям, давали дорогу – пропускали вперед.

       Там стоял старичок в длинном черном, с большим крестом на груди. И я от бабушки уже знал, что этот наш священник –батюшка  Игорь. С плеча его свешивался длинный шарфик, к нему подходили по очереди и что-то потихоньку  говорили, а он внимательно  слушал, потом накрывал своим шарфиком склоненную перед ним голову, крестил её и что-то шептал.       Потом они все, поднявшись с колен, целовали  толстую книгу и рядом с нею крест на высоком столике. Одна женщина рассказывала батюшке и все плакала, плакала, а он всё качал головой. Потом он ей что-то шептал долго...

– Баб, чего она плачет?- спросил я.

– Каяться-то стыдно, тяжко. Это только грешить  легко…

   Вот что мне больше всего нравилось, так это подходить к золотой чаше, услышав над собой слова: «Причащается раб Божий», громко назвать свое имя и получать на  золотой ложечке крошечку хлеба с красным вином. Поцеловать золото. Потом идти мимо улыбающихся бабушек со скрещенными руками, и запивать дары вкусной теплотой из маленького черпачка.

– Баб, а ты батюшке про свои грехи всё рассказываешь?

– А то, про грехи-то…Здесь все ему про свои грехи рассказывают. А он молится и просит  Господа простить их. И тех, кто просит прощения, прощает.

– А кто не просит? А куда же они денутся?

– Грех-то он покоя не даст. Совесть тебя замучит, всё равно прибежишь, всё расскажешь.

– А если совесть не замучит? – приставал я.

– Значит,  совести у тебя нет, и ты плохим человеком растешь, и никто тебя любить не будет.

– И мама, и папа? И дедушка? И дедушка, и ты?

– Да кому уж бессовестные нужны, никому. А я первая их терпеть не могу.

       Бабушка объяснила мне, и я уже знал, что в церкви не картины висят, а иконы, и что молодая девушка с ребеночком на руках – это Пресвятая Богородица, его мать, а Он – пока ещё младенчик, а на другой иконе он уже взрослый, с бородой и в сером плаще, стоит на облаке и смотрит на нас, а в руке его книга, точно такая же, что лежит сейчас перед батюшкой. Евангелие.

–  Евангелие, – тихо говорит бабушка, – это закон для нас, людей, как надо жить, а нарушение закона – грех.

      Вечером бабушка сказала мне, что я тоже буду исповедоваться, а потом уж – причащаться. 

– Большой уже вырос, в школу осенью, ишь, какой вымахал, и не заметила, как успел!

– А как я это … исповедоваться буду?

– Подойдешь к батюшке, расскажешь ему про всё, что плохого-злого сделал, про грехи свои…

Я так и ахнул.

– Да как же я ему буду говорить? Я не хочу, чтоб кто-то ещё знал про мои плохие дела. Я ничего уж такого не делал.

– Ну как же так ничего? Так уж и ничего? А ты подумай, вспомни, может, обманул кого, или обидел.

Я стал думать.

– А божьи коровки считаются?

Бабушка засмеялась, а потом серьезно так и говорит:

– А как же? Ведь ты что ж хотел, ты ей житья не давал, все приставал: Улети на небо, да улети на небо, принеси мне хлеба! Вот про хлеб ещё вспомни, как с ребятами хлебом  бросался. Грех это – хлеб бросать. Да вот еще, помню, бабочку всё норовил в банку засунуть, считается, а как же. С малого и начинается. Сегодня бабочке крылья оторвал, дальше – больше. Ты это, давай -ка спать ложись. А вот сколько раз ты меня не слушался? Грех первый это – непослушание. 

– А как узнать, грех это, или не грех?

– А это потом, когда вспомнишь про плохое, то стыдно бывает. А ты к исповеди привыкай помаленьку, а сейчас спи.

      Я накрылся с головой и стал вспоминать, когда мне стыдно-то было.  Вот мне перед котом Васькой стыдно. Я куриную ножку ел. Вкусно мне было, а он смотрел на меня. А я всё сам смолотил, а ему не оставил. Как-то не успел: она уже кончилась,  Я даже всю косточку обглодал. Вот теперь кот на меня в обиде и не идет ко мне, а всё в сторонке держится.

     Я бабушке рассказал про Ваську. Ну, она посмеялась и говорит:

– Ты людей-то, людей вспомни,  а то: кота… Хотя…кот – он тоже…Добро и зло различает. Ты, это, спи…

      И стал я про людей вспоминать.

      Тетка у нас одна живет в поселке, недалеко от нашего дома.  Такая чудная, всё время на велосипеде ездит. И по делам, наверное, и просто так катается в парке. Велик у неё какой-то старинный. Железная корзина у неё на багажнике, всякие там зеркальца. Сбоку одно большое. В него пол-улицы видно. Заднее колесо затянуто цветной сеткой из проводов. Это чтобы можно было в юбке и даже в пальто ездить: в спицы не попадёт.

      Вот сядет она на него и рулит по магазинам, и на почту, и в лес за цветами или грибами. И грабли она возит на нем, и лопаты.  Едет, сама себе под нос чего-то там поёт и улыбается.

       Мы с пацанами ей как-то раз педали веревочкой связали. Она выходит из магазина,  пакетов и пакетиков – до самого носа. Едва всё это до велика донесла. А тут велосипед – ни с места. Пока дошло до неё в чем дело, мы с ребятами катались над ней! Это я морским узлом их связал, недаром дедушка показывал! Вот я и постарался. Да ещё из лужи водичкой  полил и песочком присыпал.

- Ну , Колян! Ну ты даешь!– смеялись ребята.– Головаст!

      А она достала из сумочки с инструментами перочинный нож и веревку – вжик!– и разрезала.

     Один раз мы стояли и считали мелочь. У нас денег на мороженое не хватало, ну никак. Так она нам добавила. Просто. Сама. Мы даже и не просили. Она ни на кого из взрослых не похожа... А так–то добрая.

      Она у себя в саду на себя холодную воду льет… У неё в кустах с ночи стоят вёдра, синие, приготовленные. А кусты шиповника вдоль забора растут, живая изгородь. Высокие. Если подпрыгнуть, и то – ничего с улицы не видно. Ну, разденется она вся, встанет среди цветов, да как жахнет на себя водой. Сперва из одного, потом из другого ведра. Взвизгнет, а кодда дух переведет, всегда одно и то же скажет: 

– Ах! Вот она жизнь! Жизнь! Ах, хорошо-то как! Слава тебе, Господи!

И перекрестится. А мы сидим на липе, которая у самого забора и  подсматриваем за ней, зажимая рты от смеха, потому что видно всё-всё. Фигуренция у неё, как матрац надувной. А один раз, Юрка  смотрел-смотрел и так и трясся от беззвучного хохота.  Он не удержался и загремел, а за ним и все ребята посыпались с верхотуры самой. А отётка охнула, схватила с куста халат и убежала в дом. Мы так ржали, что у меня даже живот заболел. А стыдно тогда ни капельки не было. Потому, что – ну очень смешно.

– Вот хулиганье! Шпана бессовестная! Житья от вас нет!

     И вот теперь я вспомнил, как она поглядела. Мне показалось, что только на одного меня, как будто я гадость какая-то. Я съежился под одеялом.

     Забор у неё из железных прутьев, и между ними моя голова легко пролезала. Юрка мне и говорит:

– Если голова пролезла, то  и сам пролезешь. Это из одного старого фильма про пионерлагерь. Там один мальчишка, Костя… Ну это не важно. Короче, в саду  у неё подальше от яблонь были грядки,  с клубникой. Она росла вся на солнышке в густой траве. И поспевала раньше, чем у всех в поселке, и была очень сладкой. Ребята пропихивали меня сквозь забор в сад и я мчался обдирать.

– Молодец! – хвалили они меня, когда я передавал им полный пакет.

       И яблоки у неё со старых яблонь начинали падать первыми. Их червяки пробовали, и  мы тоже. Классные! Нам нравилось их насаживать на прутики и жарить на маленьких костерочках у ручья. Яблоки в тот год так и сыпались с веток и оставались гнить под деревьями. Она их не собирала. К ней пару раз приезжала с тачкой козлятница, нагружала кузовок доверху и увозила своим козам. А тётка говорила ей:

–Вот спасибо так спасибо! Берите всё у меня много! Увозите. Хорошо, что хоть кому-то на пользу.  И денег не надо, и молочка мне не надо: я его не пью. И обе чуть ли не целовались от радости, что все так хорошо получается.

-– А вот я гляжу,– говорит молочница, – у вас огород крапивой зарос, может,  её скосить?

– Скосите. Вот повезло-то мне с вами, - радовалась тетка.

– А я мигом, только за косой сбегаю!    И соседка для своих козочек ещё и крапивки с люпинами повезла, две копны.

–  Дай вам Бог здоровья!

 И тётька эта странноватая валилась с толстым журналом в гамак.

   А вчера я попался.

– Держи воришку!

–Ай-яй-яй!

      Она смеялась, но крепко держала мня. Я испугался, яблоки посыпались у мня из пакета и раскатились по дорожке. Растворив калитку настежь, она сказала уже строго:

– Выход здесь. Что ж это ты, а? В чужой сад залез… Фу, как стыдно. Стыд – студ студён. У вас же своих яблок – не обобрать. Я твоих стариков знаю – честные люди. А внук у них кем растёт? Вором?

        А ребята сидели в сторонке, они как будто и не знают меня совсем. И никто за меня не заступился.

*  *  *

      Бабушка улыбаясь, достала из шкафа свою «кобеднишную» юбку и платочек.

– Завтра праздник большой, в церковь пойдём. Ты давай-ка  не носись как угорелый, а посиди дома.  К батюшке завтра подойдешь, исповедуешься и причастишься.

   В горле у меня так и ёкнуло. Аж перетряхнуло.

 – Может, не надо к ба… батюшке?

– Как это так? Чего это ты натворил?

       Я молчал. Я не мог рассказать ей про все свои дела. Почему-то про Ваську и божью коровку – ладно,  а вот про тётку, как мы за ней следили, и как мы лазили к ней в сад яблоки воровать – ну нет!

– Я не пойду. Я заболел.

– Господи! Да не убил ли ты кого, не ограбил? 

Я мотнул головой.

         В церковь я еле плелся. Она вздыхала и оглядывалась на меня.

   – Чего это ноги тебя не несут?

    Бабушка не любила разговаривать, когда шла на службу, шла молча, молилась: «Господи, помилуй!» Ударил колокол, и мы пошли быстрее.

         Ну вот,  пришли. Дети стояли смирно, все были нарядными, девочки были в платочках. Бабушка подошла к батюшке и что-то стала ему говорить, поглядывая на меня. А он всё слушал, кивал седой головой. Потом подозвал меня к себе. Я подошёл на ватных ногах. Он положил мне на плечо руку и спросил, как меня зовут.

– Коля.

– Ну, отрок Николай, ты не смущайся. Это только первое слово трудно, а там мало-по-малу только начни говорить – дальше само пойдет.  Давай сразу, как в речку, с разбегу.

     И я всё рассказал. И как обманывал, и как попрошайничал, и как хлебом бросался, и как клубнику воровал, и яблоки. И как за голой тёткой подсматривал и как бабушку не слушался, грубил ей и всё-всё-всё-всё. И даже про кота Ваську.

     Наконец, батюшка накрыл мою голову, и я почувствовал на своей макушке его теплую добрую руку.  Тут слёзы так и потекли. Я стоял на коленях и слушал, как он молился и просил Господа простить мои грехи.

 – Теперь поцелуй крест и Евангелие. – услышал я его тихий голос.- Всё. Иди и не греши больше.  Обещаешь?

     Мне сделалось радостно и спокойно. Я сложил руки крестом на груди и пошел к золотой чаше со святыми дарами. В эту минуту я был уверен, что никогда-никогда больше не сделаю ничего гадкого и стыдного, а буду делать одно хорошее.