***

Знания обрушились на меня.  Я помню, как метался и не знал, куда деть себя от нахлынувших на меня знаний. Это был, действительно, «поток». «Поток информации». Лавина, лава.

Сначала мне принесли что-то яркое и прекрасное. Это принесла новая женщина. На ней - обычный медицинский халат, но шапочки на голове нет.. Волосы её красиво лежат по плечам. Я даже их потрогал. Как я узнал потом, это оказалась моя первая учительница.

- Машинка, - сказала она. - Повтори.

Голос приятный. Я уже знал, что надо делать после слова «повтори», и произнёс в ответ:

- Ши…

Мой язык начал поворачиваться. Я ощутил вкус этого «ши».  Горьковатый и приятный.

Учительница покрутила пальцем колёсико.

- Колесо, - сказала она. -  Повтори.

- Ко, - произнёс я это острое, сладковатое «ко».

- Молодец, - похвалила меня учительница. – Машина едет.

Она пустила машинку по полу. Машина поехала. Сама.

- А-а-а! – закричал я.

Я испугался. Не знаю, почему, но испугался так сильно, что...   

Очнулся я уже под кроватью. Я лежал, прикрыв голову руками. Я хорошо помню, что я не хотел всего этого.

Не хо-тел…

Из-под кровати меня достали с помощью санитара. В моей палате, за это время, появился столик и стульчик. И большой, взрослый стул. До этого стояла только маленькая табуреточка.

Меня усадили на стульчик и учительница, усевшись на большой стул, повторила:

- Машинка едет.

В её голосе звучал металл. Помню, что мне хотелось, очень хотелось протестовать. Но любопытство пересилило. Я остался за столом.

На этом моя мука не закончилась. Учительница нажала где-то кнопочку, и вдруг…

На стене возникло нечто. Открылся новый мир. Небольшое замутнённое окошко в палате открылась. Пелена ушла вниз. И стало видно…

Я увидел…

 Что-то бездонное и голубое, что-то ещё… что-то ещё…  И вот тогда я снова закричал:

- А-а-а…

- Успокойся, - произнесла учительница спокойным голосом, когда дыхание моё прервалось и восстановилось. – Это наш мир. Он хороший. Небо, улица, дома деревья. Машины едут. Е-дут ма-ши-ны. Смотри, как.

Вместе с ней я подошёл к окну.

Я смотрел на мир. Впервые. Я открывал глаза – мир появлялся. Я закрывал глаза – мир исчезал.

Небо вверху. Какой красивый цвет, как полоски на формах медсестёр. Улица… не понятно. Дома – не понятно. Машины едут. Куда? Зачем?

Люди! Там – люди, они там находятся… кажутся маленькими…

- А-а-а!

Я – снова под кроватью. Мои глаза закрыты, а во тьме появляется небо, улицы, дома, машины, люди…

- А-а-а…

Я кричу, я прячусь, но мир, один раз увиденный настигает меня и в моей темноте. В моём благословенном одиночестве, во мне и вокруг меня.

Мне страшно, больно, но любопытно и интересно. Меня больше не вытаскивают из-под кровати. Я выползаю сам. Встаю на ноги, иду к окну. Картина за окном изменилась.

Нет голубого неба. Небо чёрное. Вдоль улицы – светильники.

- Это вечер, - говорит учительница. – Видишь, зажигаются фонари. Люди идут по домам и ложатся спать. Пора спать и тебе. Достаточно на сегодня. Спокойной ночи. Повтори!

- Чи, - повторяю я. – Чи-и-и-и… по…

***

Мне принесли картинки с цифрами и буквами. Сначала я не знал, что это цифры и буквы. Но быстро узнал.

У меня появилось такое чувство…

Это чувство называлось: «наконец-то». Наконец-то я мог переводить свои чувства в слова!

Наконец-то я смог переводить в слова всё, что меня окружает. Я научился читать, как только увидел буквы. Я запомнил буквы глазами. Сразу. Мне казалось, что я их давно знаю, просто немножко подзабыл. Мне подсказали – я вспомнил.

Мой словарный запас пополнялся день ото дня, но некоторых слов я по-прежнему не знал и не понимал. Потому, когда в палате никого не было, я пел эти незнакомые, услышанные от взрослых слова: «экзистециальный», пел я. «Иммобилизация, шизофрения, аутентичный, аппетитный…»

Ещё я слова придумывал.

Помню, что прохожие на улицах назывались у меня "челоходами", кусты – «высокой травой» и «низкодревьями». Автобус я называл «человековозитель», Луну – «большой фонарь».

Слова для понятий и эмоций я  выдумывал. Чувства назывались просто: «раху», «аху» «бисо», «ра», «бихо» «на», «за», и другие. На вкус они были сладкими, как мелкие конфетки. Как мелкие разноцветные конфетки. 

Я запоминал, запоминал, запоминал! Биху соху ра!

Как только я научился читать, мне сразу захотелось не только запоминать, но и записывать. Меня завораживало, что какие-то значки превращаются в слова, а слова начинают обозначать предметы и явления.

Я упросил оставлять мне тетради и ручки на ночь. Когда все уходили, я открывал тетрадь и записывал-описывал всё по очереди: пол светлый тёплый серый бисо ра потолок белый стены белые ра немного шершавые окно чудесное уху аху в окне улица дом деревья бисо на за ра фонари ра аху люди машины большие бисо машины маленькие птицы раху летают я сижу ра я пишу ра я держу ручку ра ручка синяя ручка гладкая пишет ровно раху…

И т.д., и т. п. Сначала я писал печатными буквами. Но когда мне показали «письменные», я легко перешёл на них.

Учитель, на следующий день, проверял мои записи и спрашивал меня, о чём я писал. Он переводил мои придуманные слова на человеческий язык. Я запоминал.

Так я писал, пока не падал от усталости. Часто санитару приходилось относить меня в кровать.

Врачи приходили ко мне, смотрели мои тетради. Вместе с нашим врачом, которого звали Евгений Шварц.

Почему-то мне было трудно смотреть на доктора Шварца. Мне становилось холодно, когда я смотрел на него. Я даже ему сказал:

- Доктор, когда я смотрю на вас, вы уплываете.

- Не выдумывай. Я никуда не уплываю.

- Вы почти уплыли, доктор.

- Смотри, чтобы ты сам не уплыл, - ответил мне доктор.

Но я знал, что пока никуда не уплыву.

Да! Меня теперь звали Дани! Или Дан! Мне очень, очень нравилось моё имя! Раху, бисо, ра!

Врачи разговаривали друг с другом, думая, что я их не понимаю. Я, конечно, не всё понимал. Но запоминал и начинал понимать потом.

Я понял их разговоры:

- Он сумасшедший? – спрашивал один другого.

- Как можно сойти с того, чего нет? – отвечал второй и кривил рот.

- Возможно, это расстройство аутического спектра, - говорил третий.

Доктор Шварц только вздыхал:

- Не думаете ли вы, что это нормальная реакция хорошего мозга на поток информации после длительного её отсутствия.

- Вы оптимист, доктор, - говорил первый.

- Я наблюдаю такое впервые, -  говорил второй.

И снова кривился.

- Ещё скажите, что перед нами гений, - говорил третий.

Мне назначили уколы. Мне давали таблетки. Я пил витамины. Со мной занимались гимнастикой.

Я терпел уколы, пил таблетки, жевал витамины. Я сопел, приседал и отжимался, махал руками и бегал на месте.

Наступил день, когда меня одели и вывели на прогулку. Это показалось мне страшным, восхитительным и заманчивым!

Я впервые бегал. Бегал, падал, вставал, вдыхал, выдыхал. Я смеялся и плакал одновременно.

Потом всё записывал в своей тетради. Долго-долго писал, пытаясь перенести на бумагу всё, что видел и чувствовал.

Поздним вечером того дня, как меня впервые вывели на прогулку, я забрался под кровать. Мне потребовалось сделать перерыв, чтобы подумать.

Я лежал на тёплом полу, закрыв глаза. Я старался закрепить в мозгу всё происходящее со мной. И понял, что мне не страшно, и что за тем, что я уже увидел и почувствовал, есть ещё многое.

Я понял, что  я хочу ещё. Хочу этого всего, ещё и ещё.

Я понял, что всё началось с визита того важного человека, которого боялся даже доктор Шварц.

Этот человек открыл мне, что я – Дан. Дани.

Теперь многое будет зависеть от того, что решит этот важный человек, когда вернётся ко мне.

В том, что он вернётся, я не сомневался. Я это знал.