В стародавние времена жила-была ведунья Яга. Дом её стоял у семи дорог, где его поставил  Кощей. Яга статна собой, в глазах гуси-лебеди плавают, а руки, что две чайки белые над взморьем летают.

Однако не только своим обличием она людям приглянулась, а тем, что мастерица была малых детушек от разной хвори избавлять. Особенно горазда простуду выгонять. И кто только к ней не шёл, никому не отказывала, хотя нраву была крутого.

Как-то сам царь-батюшка заглянул в её келью. Думал удивить Ягу своим посещением, а удивился сам. Такая уж у неё чистота: ни пылинки, ни соринки! На окнах шторы узорчатые, на стенах ковры самотканые, так и переливаются красками да фигура фигуру меняет. То  Кощей на коне скачет, то богатыри русские на брань едут, то гусляры песнь заводят, а то и Садко на корме ладьи сидит.

Однако не за тем царь-батюшка явился, чтобы диву даться от ковров Яги, а дело у него к ведунье.

– Сказывают люди добрые, что ты малых детушек от хвори избавляешь? Особливо от простуды.

– Коль сказывают, знать не пёс на ветер лает.

– Вот хорошо-то Яга. Пособи беде моей. Царевич больно застудился в снежных играх. Коли излечишь наследника, я тебя озолочу!

– Ты царь-батюшка больно-то червонцами не разбрасывайся. У меня за каждый порок такса. Ни больше, ни меньше беру, чтоб никого в обиде не оставить. Приводи царевича в полночь.

– Ладно, – согласился царь-батюшка, скоренько выскочил от  Яги, упал в сани и – домой. Дождался полуночи, посадил царевича в сани и к Яге прямиком. Дядьке царевича с ним. Он ему наказал, чтоб доглядел за Ягой, а сам на престол вернулся, к делам государственным.

Яга приняла больного, осмотрела его. Жар у мальчонки, кашель так и душит, да и выпроводила дядьку.

– Гуляй, добрый молодец, на улицу, я при лишнем глазе не лекарничаю.

Вышел дядька и думает, как же царёв наказ исполнить, как доглядеть? Дай, думает, в окно подгляжу, да и доложу, как дело-то сладится. На улице мороз трещал, бычьи пузыри на окнах узорами ледяными покрылись – ничего не видно. Дядька взял да пальцем крохотную точку отогрел и вперил взгляд. Видит, Яга царевича в тесто заворачивает, печь русскую щупает: горяча ли, холодна ли. Самый раз, слышит, бормочет Яга. Брызнула на царевича чем-то. Облако вокруг него образовалось. Прыснула снова, облако всё в печь улетучилось. Взяла Яга и на деревянной лопате царевича в печь посадила, а загнетку закрыла.

– Ай, – всполошился дядька, сунулся было в двери. Заперты крепко накрепко! – Яга из царевича жаркое хочет приготовить, да съесть с чесноком. Видел, на столе куча чеснока лежит.

Помчался дядька с перепугу к царю докладывать о гибели наследника. Тот выслушал и войско к Яге направил. Много ли мало ли прошло времени. Ночь, не солнышко светит, не угадаешь. Прискакало войско к дому, спешилось. Подошёл богатырь русский к двери, хотел силой своей взломать дверь, а она сама отворилась. Так и заскрипели шарниры. Вошёл он в  комнату, глядь, а за столом царевич чай с мёдом пьёт. Щёки румяные, глазки масляные, рученьки белые.

Не поверил своим глазам воин. Подошёл, потрогал царевича – он! Обрадовался.

Пока суть да дело, пока до царя весть дошла об исцелении царевича,  дядька языкатый разнес молву по всему свету о проказах Яги, мол, Яга малышей в печь сажает, жарит, а потом с чесноком ест. Кто поверил, тот дальше понёс брехать, как тот пёс. А кто и не поверил, помня добрую молву о Яге-целитеьнице! Да только нашлись и такие, кто из были сказку сочинил. И мне рассказал.