На стене возле Наташиной кровати висел ярко-красный ковер с зелеными и коричневыми узорами. Рядом с кроватью стояла старая тумбочка из фанеры, дверца у нее рассохлась, плотно не закрывалась, а тронь ее – визжала, как контуженная бабка Параня с соседней улицы. Мама рассказала, что в войну она была медсестрой на фронте и, когда вытаскивала из-под обстрела раненых солдат, рядом с ней взорвалась граната. И с тех самых пор ее мучали головные боли, да такие сильные, что порой бабка Параня кричала, переходя на визг, и слышно ее было даже на двух соседних улицах. На скрипучей тумбочке для красоты лежала большая кружевная салфетка. Мама ее связала еще до Наташиного рождения, примерно тогда же и накрахмалила и думать про нее забыла. Салфетка с годами приобрела благородный кремовый оттенок дорогих кружев, какие Тася видела на какой-то картине в Третьяковке в Москве. С другой стороны кровати, у окна, стоял письменный стол, за которым Наташа делала уроки. На столе стояла зеленая лампа и стаканчик с карандашами. Коричневая школьная форма всегда висела на спинке стула. Белоснежные манжеты и воротник Наташа пришивала сама, а вот стирала и крахмалила их мама. Утро всегда начиналось с радиопередачи "Пионерская зорька". Бодрый голос из приёмника говорил: "Здравствуйте, ребята! Начинаем утреннюю зарядку". В это время Наташа вставала и собиралась в школу. Это было вместо будильника, эдакийежедневный ритуал - заправлять кровать под радиопередачу. Кровать у Наташи была веселая, скрипучая, с продавленной сеткой. На ней было чудесно прыгать, когда мама не видит, казалось, еще немного, и долетишь до потолка, прошибешь его своей кучерявой головушкой и вылетишь на крышу, прямо к испуганным воронам и ошалевшим от драк котам. Коты возле дома бродили все как один рыжие, с наглыми ухмылками на мордах и голодными ищущими взглядами. Только один котяра сильно отличался от остальных: у него было надорвано правое ухо, а шерсть была до того свалявшейся и грязной, что оранжевый ее оттенок запылился и поблек, словно растворился в годах кошачьих сражений. Кота прозвали Драный и не любили больше остальных, очень уж был он неказистым на вид. И вот когда Наташа заправляла кровать, Драный часто сидел на сложенных под окном дровах, поглядывал на девочку хитрым взглядом, а уши его все время двигались в разные стороны, реагируя на все звуки улицы. - Наташа! – кричала мама из кухни. – Ты куда запропастилась?! В школу пора! Обычно в этот момент Драный, как по команде, покидал свой наблюдательный пункт, спрыгивал куда-то в кусты, а Тася, сонно зевая, отправлялась на кухню, на ходу завязывая школьный фартук. Наташа старалась все сделать быстро: и заправить кровать, и выполнить наклоны и приседания, и умыться, и выпить стакан сладкого чая с сухарями. Но как онани торопилась, времени все равно не хватало, особенно трудно ей было справляться со своими кудрявыми волосами, которые решили не отстригать больше, как в детсадовские времена. А чтобы дочка не опаздывала в школу,мама и папа заплетали ей косички с двух сторон одновременно. В четыре руки. От этого косички получались немного разными,но все равно они нравились мальчику, с которым Наташа сидела за одной партой. Мальчика звали Мишка Никитин. Был он веселым непоседой с соломенной головой. Ну, конечно, голова у него была самая обыкновенная, круглая, с ушами, глазами и носом, но волосы у Мишки были светлыми, жесткими и вечно торчали в разные стороны, прямо как сухая солома. Мишка дразнил смуглую Наташу туземкой и регулярно дергал за косички, на что Наташа не обижалась, ведь мама ей давно объяснила, что так мальчишки выражают свою симпатию. Мишкина страсть иногда утомляла, поэтому парту они делили карандашом пополам. Каждый следил, чтобы чужой локоть не заходил за пограничную линию. Они вечно пихались и толкались локтями, учительница делала им замечания и строгие выговоры, но не рассаживала до тех пор, пока… но обо всем по порядку. В свои девять лет Наташа поняла важную вещь, которую не все политики в свои взрослые годы осознают. Порой так увлекаешься слежкой за границами, что не замечаешь того, что творится под носом! Однажды на уроке труда Мишка не удержался и половинку Наташиной косички тихонько отстриг ножницами. Отрезал и положил в карман. Вместе с коричневой ленточкой, завязанной бантом. И тихонько сказал: - Мне из класса ты больше всех нравишься! А тебе кто? И шмыгнул носом. Вот тут учительница их и рассадила. И вызвала Мишкиных родителей в школу. Мишкина мама спросила сына, зачем он это сделал, и он ответил, честно глядя ей в глаза, что косички ему очень нравились. И больше ничего не добавил. Только смотрел в пол и шмыгал носом, а соломенные его волосы торчали в разные стороны. Непокорные. Наташе пришлось постричься короче. Косички уже не получалось заплетать, и кудри задорно топорщились в разные стороны, лишь сверху примятые приколотым невидимкой бантом. Спустя год-другой, тот же мальчик, когда Тасю принимали в пионеры, и она стояла перед классом и все высказывались, достойна ли она звания пионера (все говорили, что достойна), вышел, шмыгнул носом и сказал: она плакса. И Наташа заплакала... Ох уж этот Мишка Никитин.